cheshit (cheshit) wrote,
cheshit
cheshit

Categories:

Народы разных времен

Удивительно верная статья.  Респект автору.)
Поляки и русские: народы разных времен

Олег Неменский

Трения между поляками и русскими, обострившиеся в последнее время, нередко вызывают недоумение. Мол, непонятно, что же эти народы не поделили. При этом представители последних с трудом могут объяснить, в чем причина этих трений. Русские, сталкиваясь с польской озлобленностью, обыкновенно ссылаются на старый образ из крыловской басни про собачку Моську, которая «знать, сильна, что лает на слона!». Поляки же пускаются в рассуждения о «ценностной пропасти» между двумя культурами и объясняют озабоченность русским вопросом некой «российской угрозой», которая постоянно нависает над их страной. При этом ценностями русской культуры называют то, что в самой русской культуре имеет обыкновенно выраженно негативное восприятие. Оба объяснения слабы, так как представляют односторонний взгляд, притом еще и оскорбительный для другой стороны. Глубинная же причина ситуации ими никак не затрагивается: они описывают не основания для конфликта, а лишь выводы из него.



Полагаю, что противоречия между русскими и поляками носят не столько конъюнктурно-политический или ценностный, сколько идентитарный характер. У нас противоречащие и даже взаимоисключающие идентичности, и в этом корень проблемы.

Вообще, идентичность всегда имеет ностальгическую природу, она структурирует нашу коллективную память, и поэтому ее рассмотрение нельзя отделить от исторического самосознания, от представления о том, каким было прошлое — русское, польское или какое-либо другое. Многажды отмечалось, что каждый народ имеет свой «золотой век» в истории. И это не просто «лучшее время» на его памяти, а иногда и вовсе не лучшее. Но это эпоха, на воспоминаниях о которой основано его историческое самосознание и его идентичность. Это как бы иден-титарное зеркало, глядя в которое он видит, кто он такой.

Несомненно, что для русских «золотой век» — это Киевско-Новгородская Русь, «Русь Владимира», то есть Русь X–XII вв. Основы нашего самосознания запечатлены в т.н. Киевском цикле былин и в многочисленных сказках о русских князьях и богатырях. Согласно с представленной в них картине прошлого писались и учебники русской истории и в имперское, и в советское время. Как не раз отмечалось исследователями, в образе былинного князя Владимира Красно Солнышко сошлась память сразу о двух великих князьях — о Владимире Святом и о правившем более чем веком позже Владимире Мономахе. Эта былинная Русь — образ идеального русского прошлого, идеального правителя, идеальных заступников земли Русской, идеального уклада жизни.

Далее — катастрофа XIII в., т.н. «монголо-татарское нашествие» и последовавшее иго. Вся русская история в дальнейшем — это история преодоления той катастрофы и ее последствий. Как сопутствующее той катастрофе событие воспринимается западная агрессия того же века, крестовые походы, которые тогда обрушились и на Русь, и на Византию (был надолго взят Константинополь, по-русски — Царь-град, то есть город, в котором сидел наш царь, да и наш патриарх). Далее продолжение той катастрофы — события XIV–XVI вв., когда турки и поляки подчинили себе почти всю православную ойкумену. Это та же ситуация: опять двойная агрессия — с Запада и с Востока, направленная на подчинение ослабленных православных народов, ослабленной Русской земли.

Вся политика России с того времени была основана на двух констатациях: Московское государство — единственное независимое на Русской земле и единственное независимое во всем православном мире, а потому перед ним стоят две задачи: воссоединить Русскую землю и освободить единоверные народы. Такова, если угодно, главная проблематика русского исторического нарратива, такова идейная основа всей русской политики с XIV по ХХ век. И хотя после 1917 г. эта идеологическая линия была сломлена и государство стало руководствоваться иными понятиями и мотивациями, тем не менее даже в СССР власть во многом прибегала к этим же старым идеологическим формулам для обоснования и легитимации своих действий. И неудивительно — русская идентичность вынуждала с собой считаться, хотя бы в некоторой степени.

«Слово о погибели Русской земли» — это название не только гениального литературного произведения XIII века, но и почти всей дальнейшей русской культуры. Ностальгия помогает обрести четкое самосознание еще больше, чем зримая реальность, — и ностальгия по утраченной единой Русской государственности определила все русское самосознание, да и вообще все то, что мы можем назвать русскостью.

Важно подчеркнуть, что идентичность, формировавшаяся на основе православной культуры, обладала значительным своеобразием по сравнению с тем, что в это же время творилось на Западе. Основы русской идентичности — это такие понятия, как «Русская земля» (каноническая территория Русской Церкви, со временем осознанная как святая), «русская вера», а также «русские люди» — то есть люди русской веры, живущие на Русской земле. И благодаря тому, что в каждой деревне священник доносил до прихожан эти формулы самосознания, русская идентичность к XIV–XV вв. утвердилась на Русской земле повсеместно и во всех социальных слоях. Что, опять же, очень сильно отличало русскую ситуацию от западной, и конкретно — от польской. Там, как показывают исследования, утверждение этнической идентичности в широких слоях населения происходило значительно позже, в раннее Новое время, в XIX и даже нередко в ХХ веке. А сама идентичность становилась и развивалась другими путями.

Что же с поляками? Польский «золотой век» — это период XVI–XVII столетий, это Первая Речь Посполи-тая, шляхетская республика. По идее, поляки тоже могли бы ностальгировать по пястовской Польше, но этому помешали два обстоятельства. Во-первых, ее история не закончилась катастрофой, между тем именно катастрофа рождает то чувство всеобщей ностальгии по утраченному, которое и претворяет в сознании народа предшествующий ей период в «золотой век» истории. Во-вторых, более поздняя эпоха Первой Речи Посполитой была гораздо ярче и культурно значимей. Это государство занимало собою всю Западную Русь, то есть ту священную Русскую землю, возвращение которой уже в XV–XVI вв. стало главным нервом русской жизни, главной задачей всей политики Московского государства. Мало кто из поляков помнит, как осуществлялось подчинение русских земель, когда именно была захвачена Червонная Русь, как подчинили Под-ляшье и Волынь, как заключаласьЛюблинская уния. Но все западнорусские земли ощущаются как «свои», как пространство польской истории, политики и культуры.

Этот польский «золотой век», так же как и русский, закончился катастрофой. И хотя уже события середины XVII в. можно назвать катастрофичными, все же та катастрофа, которая окончательно закончила этот «золотой век», — это разделы Речи Посполитой в конце XVIII столетия. Вся дальнейшая польская история — это ностальгия по утраченной государственности и по утраченному с нею национальному единству, это история борьбы за восстановление Польши. Лозунг «воссоздания Польши в границах 1772 года» — важнейший для всей польской мысли с XVIII века и по ХХ век.

Замечу, что польская идентичность для того времени — это идентичность в первую очередь сословная, она определялась формулой «польский народ шляхетский». Весь XIX век лучшие польские умы были увлечены вопросом, как эту польскость, а значит, и эту ностальгию по утраченной Польше, внушить «простому люду», и надо сказать, немало преуспели в этом. И все же сословная ограниченность поль-скости мешала организации польского сопротивления даже еще и в прошлом столетии. Важнейшей проблемой было то, что тот «простой люд», на который рассчитывали поляки, был этнически очень разный: количественно б?льшую его часть составляли русские крестьяне, которые (в отличие, кстати, от польских) имели довольно определенные понятия о том, кто они и чем они отличаются от поляков (своей «русской верой»). Еще Т. Костюшко писал о том, как можно и как нужно сделать «rusin w naszych» поляками по самосознанию, и уже он отметил, что главным орудием для этого может быть только католическая религия, распространение католической веры.

Как мы знаем, осуществить это так и не удалось, а после Второй мировой войны Польша была возвращена в свои пястовские границы. И в этом можно усмотреть некоторый надлом современного польского самосознания: границы соответствуют не той Польше, по которой оно ностальгирует. Польша теперь телом в Центральной Европе, но душой по-прежнему в Восточной, что определяет всю польскую восточную политику. А в Польше, кстати, почти вся политика, и даже не только внешняя, так или иначе сводится к восточной.

Так русская и польская идентичности, сформировавшиеся в современном своем виде в разные эпохи и ностальгирующие по очень разным столетиям, пересекаются территориально: вся Западная Русь (состоящая ныне из Украины и Белоруссии) — это пространство, которое привыкли считать своей национальной территорией и русские, и поляки. Главным противником в деле восстановления русского единства всегда представали поляки. Главным противником восстановления Речи Посполитой в границах 1772 года всегда были русские.

На этом противоречии основана и принципиальная разница в восприятии исторических событий и политики в отношении друг друга.

Разделы Польши в XVIII веке — радостное событие русской истории, объединение русских земель, и трагедия для поляков. При этом поляки не понимают, почему России было так важно разделить Польшу (и вынуждены для объяснения этого придумывать некую «русскую тягу к агрессии»), а русские, со своей стороны, не понимают, почему поляки так держатся за чужое. Для русских всегда было очень важно, что во время этих разделов Россия не взяла себе «ни пяди польской земли», не пересекла польскую этнографическую границу, а лишь возвратила себе отнятые поляками русские земли. Как Екатерина Великая в честь этих разделов выдавала медали с нанесенными на них словами «Отторгнутое возвра-тихъ», так и во всех русских учебниках они всегда описывались как возвращение отнятого. Это было величайшим национально-освободительным актом, за который, по русской мысли, поляки не имеют права как-либо обижаться на русских, ведь мы вернули себе свое, освободили «подъяремную Русь», подчеркнуто не допустив захвата ничего польского. Наоборот, от поляков ожидается покаяние за извечную агрессию.

То же и с 1939 годом. На русских произвел огромное впечатление польский захват западнорусских земель в 1920 г., и всесторонняя общественная поддержка, которая сопровождала операцию по возвращению отторгнутых территорий в сентябре 1939 г., опять же, не имела под собой какой-либо агрессивной по отношению к Польше формы мысли: Советский Союз лишь возвращал оккупированные поляками земли и, как тогда это по-большевицки формулировалось, восстанавливал территориальную целостность украинской и белорусской наций. При этом Москва подчеркнуто не переходила этнических границ польского народа, нарочито отказываясь от агрессивности в отношении собственно польских территорий. Но для поляков это все выглядело (тогда и сейчас) совершенно противоположным образом: в 1920 г. Польша не оккупировала западнорусские земли, а восстанавливала свои «исторические границы», а в 1939 г. СССР совершил не национально-освободительную операцию, а агрессию в отношении Польши. Это то различие в восприятии, которое никогда не исчезнет: оно основано на различных структурах польской и русской идентичности.

Из этого проистекает и принципиальное различие во взгляде друг на друга, на понимание польского в русской культуре и русского в польской.

Кто такие поляки для русских? Русский «золотой век» помнит поляков в их пястовских границах. Если заглянуть в русскую средневековую литературу, то это какой-то чуждый народ на западе: выражение «сгинул меж чехом и ляхом» означало то, что человек пропал — удел обыкновенно плохих героев. Потом поляки — это чужеродные агрессоры, « паны », накинувшие ярмо на значительную часть Руси, стремящиеся захватить Москву и неволящие русскую веру. А еще позже — побежденный враг, наказанный самой историей за свою агрессивность, но теперь обезоруженный и потому безопасный. Примерно тогда же, в XIX в., в связи с распространением славянофильских идей, поляки предстали еще и как отрекшиеся от православия Кирилла и Мефодия «предатели славянства», что дополнило и их «предательство» русского царя, то есть факт польских восстаний. Примечательно, что образ «поляков как предателей» настолько глубоко засел в русское мышление, что вновь проявился уже в 1980–1990-е гг. И тогда же — новая трактовка польского народа как «вечного слуги», который, будучи не способен к самостоятельной жизни, убегает от одного хозяина к другому. В конечном счете — «какой-то небольшой народ у наших западных границ», все более окрашивающийся в цвета «параноидальной русофобии», снова описываемой как проявление комплекса «вечного слуги» по отношению к «бывшему господину».

И принципиально отличное польское восприятие русских. Для польского «золотого века», для эпохи Первой Речи Посполитой «русские» — это православные и униатские массы населения ВосточныхКресов, отличные от поляков не только религиозно, но и социально. Восточные же русские, то есть те, которые жили за границами Польши, вообще не воспринимались как «русские». Для польского мышления «Русь» ограничивалась восточными пределами польской государственности, а дальше жили «москали», к «русским» отношения не имевшие.

Однако уже с XVI–XVII вв. для польских политиков стало важнейшей проблемой, точнее угрозой, которая нависала над их властью над Креса-ми, — общее русское самосознание населения в обеих частях Руси. И вся польская мысль была направлена на то, чтобы обосновать раздел Руси, чтобы уничтожить общее русское самосознание, противопоставив русских по обе стороны польской границы друг другу как разные народы. Москалей в XIX в. переименовали в «россиян», но при этом надо учитывать, что если для русской культуры Россия — это высокопарное наименование Руси, для польского языка это совсем другое слово, подчеркивающее отличие Восточной Руси от Руси польской. Далее русское население Западной Руси было переименовано в украинцев и белорусов, а сам этноним «русский» приобрел отчетливо пейоративное значение. Так родилась польская русофобия — целая идеология, отрицающая актуальное существование русского народа, да и вообще чего-либо русского.

Национально-освободительная политика России воспринималась как агрессия, и постоянная необходимость противостоять ей создало образ России как вечно агрессивной державы. Это осмысливалось не просто как конфликт с соседом, но в общем контексте цивилизационного мышления поляков (Польша как «форпост христианства» на Востоке, Польша как светоч европейских ценностей, народ-мессия и т.д.), что приводило к осмыслению России в качестве культурного врага. Так польская идентичность конструировалась на основе российского антиобраза. Возникает восприятие России как «страны зла» и как идентитарного антипода поляков. Те же «русские ценности», как их формулирует польская культура, являются всего лишь перевертышами того, что осознается как «польские ценности», а «российская действительность» традиционно описывается по модели, собирающей все самое худшее, что может вообразить себе поляк. Но главное: это не русская страна, а «российская», и живут в ней некие «этнические россияне».

Поляки не помнят русского «золотого века», они не помнят русского единства, для них его не существует. А то, что оно есть для самих русских, вынуждает их к активному отрицанию русскости. Русских нет, есть россияне, украинцы и белорусы. Русской земли нет, есть российская и польская, на которой живут украинцы и белорусы. И т.д. Так, даже в самом польском языке невозможно выразить существование русского народа. Например, как перевести на польский язык фразу «80% россиян составляют русские»? Дословный перевод невозможен. Для поляков русских просто нет. И в этом важнейшая проблема для наших взаимоотношений: с одной стороны, русские не хотят признавать каких-либо польских прав на Русскую землю (и оговорюсь, что, на мой взгляд, это обоснованно: любой народ имеет право на самозащиту на своей исторической территории), а с другой стороны, поляки не хотят признавать существование народа, для которого вся Русь — своя земля и свое священное пространство. Они не знают о русских, они готовы иметь дело только с россиянами, то есть с воображенным в польской культуре народом, который по своей идентичности имеет отношение только к землям на восток от границ Первой Речи Посполитой.

Надо признать, раскол Руси, начатый поляками и довершенный большевиками, действительно имеет место быть и постепенно входит в народное сознание. Владимир Путин даже предположил в одном из своих выступлений 2001 г., что в XXI веке может сложиться такой новый народ — россияне. Однако мало кто серьезно отнесся к такой фантастической идее: есть факт русской идентичности, и пока что трудно представить, чтобы она полностью исчезла. Как и трудно себе представить малые народы России, отказавшиеся от своей этнической идентичности в пользу новой национальной. Русских нет в польском языке и в польском самосознании, но они есть в реальности, и от этого никуда не деться.

Итак, мы видим ситуацию, когда на одном геополитическом пространстве сосуществуют друг с другом два народа, сама идентичность которых запечатлела разные времена и разные «свои» пространства. Это различие восприятия можно увидеть по любым польским и русским текстам, касающимся судеб Западной Руси (для русских) и Восточных Кресов (для поляков).



Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments